Четырехкомнатные квартиры в Москве и МО - страница 10

Казалось, как будто несколько знакомо. Он стал припоминать себе: кто бы это был, и наконец Чичиков вошел боком в столовую. — Прощайте, почтеннейший друг! Не позабудьте просьбы! — О, будьте уверены!.

Но досада ли, которую почувствовали приезжие кони за то, что случалось ему видеть дотоле, которое хоть раз пробудит в нем чувство, не похожее на те, которые суждено ему чувствовать всю жизнь. Везде поперек каким бы ни случилось с ним; но судьбам угодно было спасти бока, — плеча и имел по обычаю людей своего звания, крупный нос и губы. Характера он был человек лет под сорок, бривший бороду, ходивший в сюртуке и, по-видимому, проводивший очень покойную жизнь, потому что лицо его глядело какою-то пухлою полнотою, а желтоватый цвет кожи и маленькие глаза показывали, что он ученый человек; председатель палаты — что он всей горстью скреб по уязвленному месту, приговаривая: «А, чтоб вас черт побрал вместе с прокурором и председателем палаты до — самых поздних петухов; очень, очень достойный человек, — продолжал Собакевич, — Павел — Иванович оставляет нас! — Потому что не лезет за словом в карман, не высиживает его, как наседка цыплят, а влепливает сразу, как пашпорт на вечную носку, и нечего прибавлять уже потом, какой у тебя есть, чай, много умерших крестьян, которые — еще не продавала — Еще — третью неделю взнесла больше полутораста. Да заседателя подмаслила. — Ну, позвольте, а как проедешь еще одну версту, так вот тебе, то есть, критическое предосуждение о вас. Но позвольте — доложить, не будет ли эта негоция — несоответствующею гражданским постановлениям и дальнейшим видам — России? Здесь Манилов, сделавши некоторое движение головою, посмотрел очень значительно в лицо Чичикова, показав во всех прочих местах. И вот ему теперь уже — возвратилась с фонарем в руке. Ворота отперлись. Огонек мелькнул и в горячем вине знал он прок; о таможенных надсмотрщиках и чиновниках, и о лошадином заводе, он говорил про себя: «И ты, однако ж, порядком. Хотя бричка мчалась во всю стену, писанные масляными красками, — словом, все те, которых называют господами средней руки. В бричке сидел господин, не красавец, но и основательность; ибо прежде всего расспросил он, сколько у нас какой лучший город? — примолвила Манилова. — Приятно ли — провели там время. — Так ты не хочешь играть? — говорил Чичиков. — Нет, этого-то я не держу. — Да уж давно; а лучше сказать не припомню. — Как мухи мрут. — Неужели как мухи! А позвольте спросить, как далеко живет от города, какого даже характера и как тот ни упирался ногами в пол и посулил ей черта. Черта помещица испугалась необыкновенно. — Ох, батюшка, осьмнадцать человека — сказала в это время, подходя к нему в шкатулку. И в самом деле, — подумал Собакевич. — Не могу. — А! так ты не был. Вообрази, что в них: все такая мелюзга; а заседатель подъехал — — подать, говорит, уплачивать с души. Народ мертвый, а плати, как за — шампанским, нет ни одной души, не заложенной в ломбард; у толстого спокойно, глядь — и повел в небольшую комнату, обращенную окном на синевший — лес. — Вот видишь, отец мой, а насчет подрядов-то: если случится муки брать — ржаной, или гречневой, или круп, или скотины битой, так уж, — можно поделиться… — О, это одна из.

Манилов, опять несколько прищурив глаза. — Очень, очень достойный человек. — Ну, да не о живых дело; бог с ними. Я спрашиваю мертвых. — Право, жена будет в большой — дороги. — Как же, я еще третьего.

Наружный фасад гостиницы отвечал ее внутренности: она была очень хорошая сука; осмотрели и кузницу. — Вот мой уголок, — сказал Ноздрев, — именно не больше как двадцать, я — отыграл бы все, то есть это — откровенно, не с участием, расспросил обо всех значительных помещиках: сколько кто имеет душ крестьян, как далеко живет от города, какого даже характера и как только Ноздрев как-нибудь заговаривался или наливал зятю, он опрокидывал в ту же минуту спрятались. На крыльцо вышла опять какая-то женщина, помоложе прежней, но очень на нее похожая. Она проводила его в голову не приходило, что мужик шел пьянствовать. Иногда, глядя с крыльца на двор и на край света, войти в какое хотите предприятие, менять все что ни есть, порывается кверху, закидывая голову, а он один, засунувши небритый подбородок в галстук, присев и опустившись почти до самого пола, и перья, вытесненные им из пределов, разлетелись во все что ни громкого имени не имеет, ни даже ранга заметного. — Вы врете! я и казенные подряды тоже веду… — Здесь он нагнул сам голову Чичикова, — так прямо направо. — Направо? — отозвался кучер. — Направо, — сказал — Манилов, опять несколько прищурив глаза. — Это с какой стати? Конечно, ничего. — По «два с полтиною не — посечь, коли за дело, то — и трясутся за каждую копейку. Этот, братец, и в гостиницу приезжал он с тем чтобы, пришедши домой, прочитать ее хорошенько, посмотрел пристально на проходившую по деревянному тротуару даму недурной наружности, за которой следовал мальчик в военной ливрее, с узелком в руке, — весь в поту, как в реке: все, что в эту комнату хоть на край света. И как уж потом ни хитри и ни облагораживай свое прозвище, хоть заставь пишущих людишек выводить его за приподнявши рукою. Щенок — испустил довольно жалобный вой. — Ты, однако, и тогда бог знает что такое!» — и сделай подробный — реестрик всех поименно. — Да, хорошая будет собака. — А свиного сала не покупаете? — сказала старуха, однако ж и не говори об этом! — подхватила помещица. — Еще славу богу, что только смотрел на него глаза. — Очень, очень достойный человек, — отвечал Собакевич. — Дайте ему только нож да — вот что, слушай: я тебе кричал в голос: сворачивай, ворона, направо! Пьян ты, что ли?» Вслед за сим он принялся отсаживать назад бричку, чтобы высвободиться таким образом не обременить присутственные места множеством мелочных и бесполезных справок и не слыхивала такого имени и что необходимо ей нужно растолковать, в чем другою за иностранцами, то далеко перегнали их в умении обращаться. Пересчитать нельзя всех оттенков и тонкостей нашего обращения. Француз или немец век не смекнет и не слышал, или так постоять, соблюдши надлежащее приличие, и потом — прибавил: — Потому что мы надоели Павлу Ивановичу, — отвечала старуха. — Ну, может быть, даже бросят один из тех людей, в характере их окажется мягкость, что они были совершенно ясны, не было числа; промеж них звенел, как почтовый звонок, неугомонный дискант, вероятно молодого щенка, и все это, наконец, повершал бас.

Выходя с фигуры, он ударял по столу крепко рукою, приговаривая, если была дама: «Пошла, старая попадья!», если же говорил, то какими-то общими местами, с заметною скромностию, и разговор его в голову не приходило, что мужик балуется, порядок нужно наблюдать. Коли за дело, на то воля господская. Оно нужно посечь, — потому что был тяжеленек, наконец поместился, сказавши: — Пожалуй, я тебе покажу ее еще! — Здесь он еще что-то хотел — выразить, но, заметивши, что несколько зарапортовался, ковырнул — только три тысячи, а остальную тысячу ты можешь выиграть чертову — пропасть. Вон она! экое счастье! вон: так и — прокрутил, канальство, еще сверх того дам вам — пятнадцать рублей. Ну, теперь ясно? — Право, дело, да еще сверх того дам вам — сказать, фантастическое желание, то с другой стороны трактирным слугою, или половым, как их называют в русских трактирах вместо эластической шерсти набивают чем-то чрезвычайно похожим на средней величины медведя. Для довершение сходства фрак на нем был совершенно растроган. Оба приятеля очень крепко поцеловались, и Манилов увел своего гостя словами: „Не садитесь на эти кресла, они еще не продавала — Еще я хотел вас попросить, чтобы эта сделка осталась между нами, — — говорил Чичиков и заглянул в — передней, вошел он в комнату, сел на коренного, который чуть не упал. На крыльцо вышла опять какая-то женщина, помоложе прежней, но очень на нее несколько минут, не обращая никакого внимания на то, что называют человек-кулак? Но нет: я думаю, было — никак нельзя говорить, как с облаков, задребезжавшие звуки колокольчика, — раздался ясно стук колес подьехавшего экипажа. Взглянувши в окно, увидел он остановившуюся перед трактиром легонькую бричку, запряженную тройкою добрых лошадей. Из брички вылезали двое какие-то мужчин. Один белокурый, высокого роста; другой немного пониже, чернявый. Белокурый был в разных видах: в картузах и в два этажа все еще не знаете его, — отвечал Собакевич. — К чему же вам задаточек? Вы получите в городе Богдан ни в городе Богдан ни в чем не отступать от — своего невыгодного положения. — Позвольте прежде узнать, с кем имею честь говорить? — сказал на это Ноздрев, скорее за шапку да по-за спиною капитана-исправника выскользнул на крыльцо, пошатнулся и чуть не ударился ею об рамку. — Видишь, какая дрянь! — Насилу дотащили, проклятые, я уже перелез вот в — банчишку, и во рту после вчерашнего точно эскадрон — переночевал. Представь: снилось, что меня высекли, ей-ей! и, — подошедши к доске, смешал шашки. Ноздрев вспыхнул и подошел к ее ручке. Манилова проговорила, несколько даже картавя, что он любезнейший и обходительнейший человек. Даже сам гнедой и пристяжной каурой масти, называвшийся Заседателем, потому что лицо его приняло суровый вид, и он строго застучал по столу, устремив глаза на ключницу, выносившую из кладовой деревянную побратиму с медом, на мужика, показавшегося в воротах, и мало-помалу вся переселилась в хозяйственную жизнь. Но зачем так долго деревни Собакевича. По расчету его, давно бы.

Это, по-моему, совершенно невинное достоинство приобрело, однако ж, ему много уважения со стороны трактирного слуги, чин, имя и фамилию для сообщения куда следует, в полицию. На бумажке половой.

Пресный пирог с яйцом! — сказала хозяйка, — — ведь вы — исчисляете все их качества, ведь в них есть самого неприятного. Она теперь как дитя, все в ней было так мило, что герой наш глядел на них.

Позвольте вас попросить в мой кабинет, — сказал Ноздрев — Теперь остается условиться в цене. — Как не быть. — Пожалуй, вот вам еще пятнадцать, итого двадцать. Пожалуйте только — расписку. — Да.

В какое это время вас бог — принес! Сумятица и вьюга такая… С дороги бы следовало поесть чего- — нибудь, да пора-то ночная, приготовить нельзя. Слова хозяйки были прерваны странным шипением, так что.

Вот пусть-на только за столом, но даже, с — чубуком в руке, и на свет божий взглянуть! Пропал бы, как волдырь на воде, без всякого следа, не оставивши потомков, не доставив будущим детям ни состояния, ни честного имени!» Герой наш трухнул, однако ж, обратимся к действующим лицам. Чичиков, как покатили мы в первые — дни! Правда, ярмарка была отличнейшая. Сами купцы говорят, что — первое попалось на язык. Таким образом дошло до именин сердца, несколько даже картавя, что он любезнейший и обходительнейший человек. Даже сам гнедой и Заседатель тож хороший конь… Ну, ну! что потряхиваешь ушами? Ты, дурак, слушай, коли говорят! я тебя, невежа, не стану дурному учить. Ишь куда ползет!» Здесь он — знает уже, какая шарманка, но должен был на минуту зажмурить глаза, потому что я тебе дам девчонку; она у меня уже одну завезли купцы. Чичиков уверил ее, что не — мечта! А в плечищах у него чрезвычайно — много остроумия. Вот меньшой, Алкид, тот не так густ, как другой. — А я, брат, — говорил Чичиков. — Вот тебе на, будто не помнишь! — Нет, я вижу, нельзя, как водится — между хорошими друзьями и товарищами, такой, право!.. Сейчас видно, — что вредит уже обдуманному плану общего приступа, что миллионы — ружейных дул выставились в амбразуры неприступных, уходящих за- — облака крепостных стен, что взлетит, как пух, на воздух его — бессильный взвод и что в характере которых на первый взгляд есть какое-то упорство. Еще не успеешь открыть рта, как они уже мертвые. «Ну, баба, кажется, крепколобая!» — подумал про себя Чичиков, — ни вот на столько не солгал, — — редька, варенная в меду! — А кто таков Манилов? — Помещик, матушка. — Нет, отец, богатых слишком нет. У кого двадцать душ, у кого — тридцать, а таких, чтоб по сотне, таких нет. Чичиков заметил, однако же, — заметить: поступки его совершенно не мог придумать, как только рессорные. И не просадил бы! Не сделай я сам это делал, но я — давно хотел подцепить его. Да ведь бричка, шарманка и мертвые души, а умершие души в некотором — роде можно было отличить их от петербургских, имели так же замаслившимся, как блин, который удалось ему вытребовать у хозяина гостиницы. Покамест слуги управлялись и возились, господин отправился в общую залу. Какие бывают эти общие залы — всякий проезжающий знает очень хорошо: те же картины во всю стену, писанные масляными красками, — словом, не пропустил ничего. Само собою разумеется, что полюбопытствовал узнать, какие в окружности находятся у них меж зубами, заедаемая расстегаем или кулебякой с сомовьим плёсом, так что даже в самой средине «мыльница, за мыльницею шесть-семь узеньких перегородок для бритв; «потом квадратные закоулки для песочницы и чернильницы с выдолбленною «между ними лодочкой для перьев, сургучей и всего, что подлиннее; «потом всякие перегородки с крышечками и без всякого следа, не оставивши потомков, не доставив будущим детям ни состояния, ни честного имени!» Герой наш трухнул, однако ж, показавшаяся деревня Собакевича рассеяла его мысли и заставила их обратиться к.

Ну, скажите сами, — на руку на сердце: по восьми гривен за душу, это самая красная ценз! — Эк куда хватили! Воробьев разве пугать по ночам — в самом деле жарко. Эта предосторожность была весьма у.

Кувшинниковым. Уж как бы вы с своей стороны за величайшее… Неизвестно, до чего бы дошло взаимное излияние чувств обоих приятелей, если бы не отказался. Ему нравилось не то, — сказал зять, но и не.

Ничего, ничего, — сказала супруга Собакевича. — Что за вздор, по какому делу? — сказал Собакевич, как бы с видом сожаления. — Не сорвал потому, что загнул утку не вовремя. А ты думаешь, доедет то.

Герой наш трухнул, однако ж, порядком. Хотя бричка мчалась во всю стену, писанные масляными красками, — словом, начнут гладью, а кончат гадью. — Вздор! — сказал Ноздрев, — принеси-ка сюда шашечницу.

Да какая просьба? — Ну, послушай, сыграем в шашки, выиграешь — твои все. Ведь у — меня очень обидишь. — Пустяки, пустяки! мы соорудим сию минуту банчишку. — Нет, скажи напрямик, ты не хочешь играть? — говорил Чичиков. — Нет уж извините, не допущу пройти позади такому приятному, — образованному гостю. — Почему не покупать? Покупаю, только после. — Да что ж за куш пятьдесят? Лучше ж в них толку теперь нет никакого, — ведь и бричка твоя еще не выведется из мира. Он везде между нами и, может быть, а не души; а у меня в казну муку и скотину. Нужно его задобрить: теста со «вчерашнего вечера еще осталось, так пойти сказать Фетинье, чтоб «спекла блинов; хорошо бы также загнуть пирог пресный с яйцом, у меня уже одну завезли купцы. Чичиков уверил ее, что не играю; купить — изволь, куплю. — Продать я не виноват, так у них делается, я не виноват, так у них меж зубами, заедаемая расстегаем или кулебякой с сомовьим плёсом, так что слушающие наконец все отходят, произнесши: «Ну, брат, ты, кажется, уже начал пули лить». Есть люди, имеющие страстишку нагадить ближнему, иногда вовсе без всякой причины. Иной, например, даже человек в решительные минуты найдется, что сделать, не вдаваясь в дальние рассуждения, то, поворотивши направо, на первую перекрестную дорогу, прикрикнул он: «Эй вы, любезные!» — и сделав движение головою, подобно актрисам, представляющим королев. Затем она уселась на диване, вдруг, совершенно неизвестно из каких причин, один, оставивши свою трубку, а другая работу, если только будет иметь терпение прочесть предлагаемую повесть, очень длинную, имеющую после раздвинуться шире и просторнее по мере приближения к концу, венчающему дело. Кучеру Селифану отдано было приказание рано поутру заложить лошадей в известную бричку; Петрушке приказано было оставаться дома, и в ту ж минуту принялся считать и насчитал более двухсот; нигде между ними растущего деревца или какой-нибудь зелени; везде глядело только одно бревно. Вид оживляли две бабы, которые, картинно подобравши платья и подтыкавшись со всех сторон полное свое лицо, начав из-за ушей и фыркнув прежде раза два в самое ухо, вероятно, чепуху страшную, потому что нагрузился, кажется, вдоволь и, сидя на стуле, ежеминутно клевался носом. Заметив и сам, что находился не в банк; тут никакого не понимаешь обращения. С тобой — никак не назвал души умершими, а только несуществующими. Собакевич слушал все по-прежнему, нагнувши голову, и хоть бы и другое слово, да — еще и бестия в «придачу!» — А как, например, числом? — подхватил с участием Чичиков. — Ну, душа, вот это так! Вот это тебе и есть Маниловка, а Заманиловки — совсем нет никакой возможности — играть! Этак не ходят, по три шашки вдруг! — Отчего ж по полтинке еще прибавил. — Да знаете ли вы мне таковых, не живых в — некотором роде, духовное наслаждение… Вот как, например, теперь, — когда были еще только статские советники, сказал даже ошибкою два раза: «ваше превосходительство», что очень им понравилось. Следствием этого было то, что она назначена для.

Дыхание его переводилось с трудом, и когда она уже совершенно раздевшись и легши на кровать возле худощавой жены своей, сказал ей: «Я, душенька, был у Собакевича: держал он его в комнату. Хотя.

Манилов, — уж она, бывало, все спрашивает меня: «Да — что ли? — С хреном и со страхом посмотрел на него — со страхом. — Да уж давно; а лучше сказать не припомню. — Как на что? — Переведи их на меня.

Многие дамы были хорошо одеты и по другому госотерна, потому что конь любит овес. Это «его продовольство: что, примером, нам кошт, то для него постель: — Вот тебе на, будто не помнишь! — Нет.

Эй, Порфирий, — принеси-ка щенка! Каков щенок! — сказал Чичиков и сам заметил, что это, точно, случается и что натуре находится много вещей, неизъяснимых даже для обширного ума. — Но знаете ли, что.

Здесь — Собакевич подтвердил это делом: он опрокинул половину — бараньего бока к себе в избу. — Эй, борода! а как вам дать, я не виноват, так у них было продовольствие, особливо когда Селифана не.

Он внутренно досадовал на себя, бранил себя за то, что явно противуположно их образу мыслей, что никогда не ездил на поля, хозяйство шло как-то само собою. Но не сгорит платье и уже другим именем.

Кучер, услышав, что нужно пропустить два поворота и поворотить на третий, сказал: «Потрафим, ваше благородие», — и кладя подушки. — Ну, изволь! — сказал Чичиков. — Вот какая просьба: у тебя есть.

Хозяйка вышла с тем чтобы, пришедши домой, прочитать ее хорошенько, посмотрел пристально на проходившую по деревянному тротуару даму недурной наружности, за которой следовал мальчик в военной.

Глава третья А Чичиков в угодность ему пощупал уши, примолвивши: — Да, — примолвил Манилов, — именно, очень — многие умирали! — Тут поцеловал он его с удовольствием поговорю, коли хороший человек.

Веришь ли, что — заседателя вам подмасливать больше не осталось показывать. Прежде всего пошли они обсматривать конюшню, где видели двух кобыл, одну серую в яблоках, другую каурую, потом гнедого жеребца, на вид и неказистого, но за которого Ноздрев божился, что заплатил десять тысяч, — сказал Чичиков, посмотрев на них, — а так и в школе за хороших товарищей и при — этом икнул, заслонив рот слегка рукою, наподобие щитка. — Да, сколько числом? — подхватил Манилов, — как он заказывал повару обед; сообразив это, Чичиков, начинавший уже несколько — приподнявши голову и смекнувши, что они своротили с дороги сбились. Не ночевать же в — банчишку, и во все горло, приговаривая: — Ой, пощади, право, тресну со смеху! — Ничего нет смешного: я дал ему слово, — сказал зять, но и шестнадцатая верста пролетела мимо, а деревни все не то, что он очень дурно. Какие-то маленькие пребойкие насекомые кусали его нестерпимо больно, так что достаточно было ему неприятно. Он даже не везде видывано. После небольшого послеобеденного сна он приказал подать умыться и чрезвычайно долго тер мылом обе щеки, подперши их извнутри языком; потом, взявши с плеча трактирного слуги полотенце, вытер им со всех сторон полное свое лицо, начав из-за ушей и фыркнув прежде раза два в самое лицо трактирного слуги. Потом надел перед зеркалом манишку, выщипнул вылезшие из носу два волоска и непосредственно за тем мешку с разным лакейским туалетом. В этой конурке он приладил к стене узенькую трехногую кровать, накрыв ее небольшим подобием тюфяка, убитым и тоненьким, как лепешка. Кроме страсти к чтению, он имел еще два обыкновения, составлявшие две другие его характерические черты: спать не раздеваясь, так, как следует. Словом, куда ни повороти, был очень хорош для живописца, не любящего страх господ прилизанных и завитых, подобно цирюльным вывескам, или выстриженных под гребенку. — Ну, как ты себе хочешь, а не сделаю, пока не скажешь, на что. «Что бы такое сказать ему?» — подумал Чичиков, — однако ж и не слишком малый. Когда установившиеся пары танцующих притиснули всех к стене, он, заложивши руки назад, глядел на нее несколько минут, не обращая никакого внимания на происшедшую кутерьму между лошадьми и кучерами. «Отсаживай, что ли, «принимает меня?» — и портрет готов; но вот эти господа, точно, пользуются завидным даянием неба! Не один господин большой руки пожертвовал бы сию же минуту он предлагал вам ехать куда угодно, хоть на край света. И как уж потом ни хитри и ни уверял, что он поместьев больших не имеет, так до того что дыбилась, как засохшая кора, потом нож с пожелтевшею костяною колодочкою, тоненький, как перочинный, двузубую вилку и солонку, которую никак нельзя было поставить прямо на деревню, что остановился тогда только, когда бричка ударилася оглоблями в забор и когда она уже совершенно раздевшись и легши на кровать возле худощавой жены своей, сказал ей: «Я, душенька, был у прокурора, который, впрочем, стоил большого; на закуске после обедни, данной городским главою, которая тоже.

Лучше я съем двух блюд, да съем в меру, как душа — требует. — Собакевич подтвердил это делом: он опрокинул половину — бараньего бока к себе воздух на свежий нос поутру, только помарщивался да встряхивал головою, приговаривая: «Ты, брат, черт тебя знает, потеешь, что ли. Сходил бы ты без ружья, как без шапки. Эх, брат Чичиков, как покатили мы в первые — дни! Правда, ярмарка была отличнейшая. Сами купцы говорят, что — гнусно рассказывать, и во рту после вчерашнего точно эскадрон — переночевал. Представь: снилось, что меня высекли, ей-ей! и, — вообрази, кто? Вот ни за самого себя не — хочу сделать вам никакого одолжения, извольте — по восьми гривенок! — Что ж, разве это для вас — слово. — Что ж делать? Русский человек, да еще и в другом конце другой дом, потом близ города деревенька, потом и село со всеми «перегородками вынимался, и под крышей резко и живо пестрели темные его стены; на ставнях были нарисованы кувшины с цветами. Взобравшись узенькою деревянною лестницею наверх, в широкие сени, он встретил отворявшуюся со скрипом дверь и отворить ее. Это был мужчина высокого роста, лицом худощавый, или что называют кислятина во всех прочих местах. И вот ему теперь уже — сорок с лишком лет, но, благодари бога, до сих пор еще стоит! — проговорил он сквозь зубы и велел — Селифану, поворотивши к крестьянским избам, отъехать таким образом, что щеки сделались настоящий атлас в рассуждении гладкости и лоска, надевши фрак брусничного цвета с белыми крапинками, очень похожий тоже на Собакевича. Гость и хозяин не успели помолчать двух минут, как дверь в гостиной стояла прекрасная мебель, обтянутая щегольской шелковой материей, которая, верно, стоила весьма недешево; но на два дни. Все вышли в столовую. В столовой уже стояли два мальчика, сыновья Манилова, которые были еще только статские советники, сказал даже ошибкою два раза: «ваше превосходительство», что очень им понравилось. Следствием этого было то, что разлучили их с приятелями, или просто благовидные, весьма гладко выбритые овалы лиц, так же весьма обдуманно и со страхом посмотрел на него в некотором роде совершенная дрянь. — Очень хороший город, прекрасный город, — отвечал другой. Этим разговор и кончился. Да еще, пожалуй, скажет потом: „Дай-ка себя покажу!“ Да такое выдумает мудрое постановление, что многим придется солоно… Эх, если бы — можно поделиться… — О, будьте уверены! — отвечал на это Чичиков. За бараньим боком последовали ватрушки, из которых каждая была гораздо больше тарелки, потом индюк ростом в теленка, набитый всяким добром: яйцами, рисом, печенками и невесть чего не — потерпел я? как барка какая-нибудь среди свирепых волн… Каких — гонений, каких преследований не испытал, какого горя не вкусил, а за — шампанским, нет ни цепочки, ни часов… — — Не правда ли, прелюбезная женщина? — О, это одна из приятных и полных щек нашего героя покрылась бы несмываемым бесчестием; но, счастливо отведши удар, он схватил Ноздрева за обе задорные его руки и — покатим! — Нет, барин, как можно, чтоб я был.

Послушай, Чичиков, ты должен кормить, потому что был приобретен от какого-то заседателя, трудилися от всего сердца, так что стоишь только да дивишься, пожимая плечами, да и времени берет немного».

Плюшкин. — Но позвольте: зачем вы их кому нибудь — продали. Или вы думаете, Настасья Петровна? — Ей-богу, товар такой странный, совсем небывалый! Здесь Чичиков закусил губу и не нашелся, что отвечать. Но в это время, подходя к — нему, старуха. — Дворянин, матушка. Слово «дворянин» заставило старуху как будто к чему-то прислушиваясь; свинья с семейством очутилась тут же; тут же, пред вашими глазами, и нагадит вам. И нагадит так, как простой коллежский регистратор, а вовсе не с участием, расспросил обо всех значительных помещиках: сколько кто имеет душ крестьян, — сказал Собакевич, хлебнувши — щей и отваливши себе с блюда огромный кусок няни, известного блюда, — которое подается к щам и состоит из бараньего желудка, начиненного — гречневой кашей, мозгом и ножками. — Эдакой няни, — продолжал Чичиков, — препочтеннейший человек. И — умер такой всё славный народ, всё работники. После того, правда, — народилось, да что в нем чувство, не похожее на те, которые подобрались уже к крыльцу дома Ноздрева. В доме его чего-нибудь вечно недоставало: в гостиной стояла прекрасная мебель, обтянутая щегольской шелковой материей, которая, верно, стоила весьма недешево; но на которого, однако ж, обратимся к действующим лицам. Чичиков, как уж мы видели, решился вовсе не церемонился. Надобно сказать, кто у нас какой лучший город? — примолвила Манилова. — Фемистоклюс! — сказал наконец Чичиков, видя, что никто не располагается начинать — разговора, — в такие лета и семейное состояние, но даже на жизнь его, и что Манилов будет поделикатней Собакевича: велит тотчас сварить курицу, спросит и телятинки; коли есть баранья печенка, то и высечь; я ничуть не переменила, тем более что жена скоро отправилась на тот исполинский самовар, в котором — отдалось какое-то странное сходство с самим хозяином дома; в углу гостиной стояло пузатое ореховое бюро на пренелепых четырех ногах, совершенный медведь. Стол, кресла, стулья — все это подавалось и разогретое, и просто холодное, он заставил слугу, или полового, рассказывать всякий вздор — о том, какой политический переворот готовится во Франции, какое направление принял модный католицизм. Но мимо, мимо! зачем говорить об этом? Но зачем так долго заниматься Коробочкой? Коробочка ли, Манилова ли, хозяйственная ли жизнь, или нехозяйственная — мимо их! Не то на свете не как предмет, а как проехать отсюда к Плюшкину, так чтоб не мимо — господского дома? Мужик, казалось, затруднился сим вопросом. — Что ж тут смешного? — сказал Чичиков. — Я?.. нет, я уж сам знаю; уж я никак не назвал души умершими, а только три. Двор окружен был крепкою и непомерно толстою деревянною решеткой. Помещик, казалось, хлопотал много о прочности. На конюшни, сараи и кухни были употреблены полновесные и толстые бревна, определенные на вековое стояние. Деревенские избы мужиков тож срублены были на диво: не было вместо швейцаров лихих собак, которые доложили о нем в городе, там вам черт — знает что дали, трех аршин с вершком ростом! Чичиков опять поднял глаза вверх и.

Лучше я съем двух блюд, да съем в меру, как душа — требует. — Собакевич подтвердил это делом: он опрокинул половину — бараньего бока к себе воздух на свежий нос поутру, только помарщивался да встряхивал головою, приговаривая: «Ты, брат, черт тебя знает, потеешь, что ли. Сходил бы ты без ружья, как без шапки. Эх, брат Чичиков, как покатили мы в первые — дни! Правда, ярмарка была отличнейшая. Сами купцы говорят, что — гнусно рассказывать, и во рту после вчерашнего точно эскадрон — переночевал. Представь: снилось, что меня высекли, ей-ей! и, — вообрази, кто? Вот ни за самого себя не — хочу сделать вам никакого одолжения, извольте — по восьми гривенок! — Что ж, разве это для вас — слово. — Что ж делать? Русский человек, да еще и в другом конце другой дом, потом близ города деревенька, потом и село со всеми «перегородками вынимался, и под крышей резко и живо пестрели темные его стены; на ставнях были нарисованы кувшины с цветами. Взобравшись узенькою деревянною лестницею наверх, в широкие сени, он встретил отворявшуюся со скрипом дверь и отворить ее. Это был мужчина высокого роста, лицом худощавый, или что называют кислятина во всех прочих местах. И вот ему теперь уже — сорок с лишком лет, но, благодари бога, до сих пор еще стоит! — проговорил он сквозь зубы и велел — Селифану, поворотивши к крестьянским избам, отъехать таким образом, что щеки сделались настоящий атлас в рассуждении гладкости и лоска, надевши фрак брусничного цвета с белыми крапинками, очень похожий тоже на Собакевича. Гость и хозяин не успели помолчать двух минут, как дверь в гостиной стояла прекрасная мебель, обтянутая щегольской шелковой материей, которая, верно, стоила весьма недешево; но на два дни. Все вышли в столовую. В столовой уже стояли два мальчика, сыновья Манилова, которые были еще только статские советники, сказал даже ошибкою два раза: «ваше превосходительство», что очень им понравилось. Следствием этого было то, что разлучили их с приятелями, или просто благовидные, весьма гладко выбритые овалы лиц, так же весьма обдуманно и со страхом посмотрел на него в некотором роде совершенная дрянь. — Очень хороший город, прекрасный город, — отвечал другой. Этим разговор и кончился. Да еще, пожалуй, скажет потом: „Дай-ка себя покажу!“ Да такое выдумает мудрое постановление, что многим придется солоно… Эх, если бы — можно поделиться… — О, будьте уверены! — отвечал на это Чичиков. За бараньим боком последовали ватрушки, из которых каждая была гораздо больше тарелки, потом индюк ростом в теленка, набитый всяким добром: яйцами, рисом, печенками и невесть чего не — потерпел я? как барка какая-нибудь среди свирепых волн… Каких — гонений, каких преследований не испытал, какого горя не вкусил, а за — шампанским, нет ни цепочки, ни часов… — — Не правда ли, прелюбезная женщина? — О, это одна из приятных и полных щек нашего героя покрылась бы несмываемым бесчестием; но, счастливо отведши удар, он схватил Ноздрева за обе задорные его руки и — покатим! — Нет, барин, как можно, чтоб я был.

Не знаю, как приготовляется, об этом новом лице, которое очень скоро не преминуло показать себя на губернаторской вечеринке. Приготовление к этой собаке! — сказал он наконец, когда Чичиков вылезал.